 |
|
|
 |
96th Book
ИЗ 96 КНИГИ: * * *
Я завидую дереву: мысли его не слышны, невесомы движенья, и дети его не оставят, и родятся они неприметно легко, словно сны, словно светлая пыль с распростертых ветвей отлетая.
Я завидую тем, кто укроется этой зимой в нежной клети коры, в ее створчатых сводах. Стрекотаньем доверчивым, нежной пленясь кутерьмой, насекомое плечиком серым прильнуло у входа.
В теле дерева - темень. И теплое лоно его устилает пыльца облупившихся коконов - с лета, скорлупа колыбелей, какой-то бесследной совой занесенные перья и косточки тонких скелетов.
И бесшумно струит земляную, зеленую кровь деревянное сердце вдоль жил золотых, наполняя неподвижное тело в коре - от корней до корон, прикорнувших зимовщиков тельца собой согревая.
Вот и мне, в ожидании каждой грядущей зимы, неминуемо горькой в сквозящем своем приближеньи, так и хочется к дереву - в плен его тьмы, в серый кокон укрыться младенческим сонным движеньем.
май 1990
* * *
Три шага Вишну. Шаг несовершенный был тише всех, был всех шагов печальней. Он должен был подземное отмерить над головами толпищ неживых. Три шага Вишну - мера мирозданья, божественные хитрости Ригведы. Два карлика, стоящих в тронном зале владения поделят меж собой. Три шага Вишну. Первый шаг - земные, второй покрыл небесные вершины, а третий шаг остался - мир безлунный рыдающему карлику оставлен, как утешенье, как приют для смерти тому, кто был владетелем вселенной.
Мои шаги, шаги моих сограждан, полшага птицы перед вознесеньем, шаги воды по каменным ступеням сливаются в один, нерасторжимы. Вишневым плугом вспаханы низины, мелеющая Лета огибает след Вишну, след последний, след земной, а дальше - мгла, безлиственные рощи, смертельный ветер окна растворяет и занесенной ножки тень смешает с тенями тел и мглой.
1991
* * *
Приходи ко мне в больницу, принеси холодных яблок, принеси немного снега с занесенного крыльца со следами черной птицы, я от белого устала, принеси мне синий полог и четыре бубенца по краям его узорным чтобы медленно звенели. Приходи ко мне под вечер в красной шляпе и пальто с золочеными крылами, принеси свои свирели и немного красных свечек и сиреневых цветов.
А когда уйдешь обратно, станет грустно - я утешусь новым яблоком морозным, зазвеню тебе во след бубенцами, и от света синим пологом завешусь, а к глазам своим бессонным приложу вечерний снег.
1990
* * *
День за днем проходили в оставленной комнате. Вкось от окна развевались прозрачные тени платана - от стола до постели. Развернуты спинами врозь запыленные стулья. И белое горло стакана зацвело тишиной. Заплывая сюда из-за стен, как в аквариум, звуки пестрили пространство синевой, желтизной, терракотовой зыбью, взамен получая пристанище после гортаней и странствий. День за днем, исчезая и снова светая к утру, бесполезная комната полнилась робким терпеньем. И предметы и книги, дичая, отвыкли от рук, обретая невинность, забыв о своем назаначеньи.
Но однажды окажется - время короче руки. Даль ухода чьего-то коричневой двери короче, и безлунные страны идущего ссыпят с игральной доски среди прочих.
1990
* * *
Сжигая в печи еловые ветки, смыкая ставни, сметая пепел с камня, что подле камина, метко взор пропуская сквозь ушко иглы, строгая полосы тонких щепок, красную, клейкую вязь смолы с пальцев смывая потом, и тихо скатерть стеля на стол, и ножи в ряд, по нескольку, ежевику, ягод, мед, заливное, жить в комнатах теплых, в объятьях цепких, сонно молиться в полночный час:
Святый Боже, Святый крепкий. Святый бессмертный, Помилуй нас.
1993
* * *
Постой, шуршащее движенье, дыханье, осень, задержи. Уже трамвайные межи сличают сон и пробужденье на полукружьях светлых рельс меж пестрой мостовой и садом, и красит зеленью фасады из мутной склянки, акварель трамвайной кисточкой, со звоном стуча в небесное стекло. Залиты сумраком вагоны, подножья улиц обнесло ангинной сухостью кленовой. Но нет, спеши, уж слижком больно, осень. Снова дыши.
1994
* * *
Белым по белому я напишу о тебе. О тебе, о стекле на свету, беспричинным паденьем снега в снег осыпая словами листы. О судьбе остывающей памяти, о пробужденьи в ту же стену глазами. Она затмевает собой белизну твоих комнат приснившихся. Временность телу возвращает поверхность стекла с прислоненной зимой. Ощущение времени - скоропись белая в белом.
Серым по серому сумраку - пепел о тень, напишу на ступенях о трепете тайных прощений, о терпеньи руки, наводящей невидимый крен в эти строки, лучи и перила. А там, в завершенье
темных петель письма завернутся в ладони углы то ли снежного наста, а то ли бумаги, покорно принимающей форму оконной, безветренной мглы: в этот черный конверт ляжет ночью письмо мое, черным.
1994
* * *
Не оборачиваясь, сквозь сутулые деревья, ушел из сада. Воз листвы и веток покатился следом. Надо заклеить окна, чтоб не унесло за ними сквозняком мою одежду и буквари, но сломано стекло пространства и несет, смотри, уносит. Между уходом и молчанием во след, порогом, взглядом, садом, телом рождается такой сквозняк, что нет надежды удержать ушедших. Мелом черти круги или крести окно, но даже стены, крыша, стволы. деревья, камни, все равно последуют за тем, кто вышел.
1994
* * *
Когда под солнцем смуглые озябнут, когда под ветром мельницы поникнут, под снегом тихим мыши полевые проснутся в норах от удара плуга, или удод дупло свое оставит и прилетит пригреться на ладонях, или свеча пригрезится деревьям, или молитва странника оставит. когда все то, что слыло непреложным, перемешавшись, двинется обратно, в невинность губ пророчивших вернется,
тогда и я сокрытое узнаю: в неясных мыслях и словах твоих мне знание откроется простое.
Но вслед за тем настанет череда печальных дней и горьких откровений - набухнут зерна, что мукой не стали, и плесенью покроются, и плуг, о землю затверделую изломан, сгниет в снегу. Замрет, испепелен, потухший лес, огнем завороженный.
И черен день, когда, не чуя ног сойду с порога, знанием преступным обречена ко странствиям беспутным, к молчанью, Бог.
1988
* * *
Утопите меня, золтые июльские волны длиннорукой реки. Поплыву на спине под мостами рябыми и стаями, треском высоким птичьих крыльев о небо, под небом. Во сне запрокинутом я проплыву под ветвями ив и вереска. Пальцы осок - вдоль лица, под воздетыми к солнцу снастями рыбаков, и песок постепенно карманы наполнит. Темнее, темнее, выше солнце, все выше мосты. Это не облака отражаются в реках, а наши колени, платья светлые, косы, цветы.
1994
* * *
Возница синий. В пропастях пекарен лавашей уши желтые мерцают, а улицы - из хрусталя и глин. Таким я знаю город твой. И сын таким его увидит, узнавая цветы в венцах царевен, к золотым ступеням Мцхеты прикоснувшись тайно, и в чистых сучьях осени узнав причину странствий и тщету скитаний, и белизну склоненных наших глав, когда возница ранний увезет вдоль улиц - вверх и вниз - осенних старцев во мглу ворот.
1991
* * *
Сочинением горестных, сложно устроенных писем заняты помыслы. И намечая в дали их траекторию, не замечаешь ни дня, ни темнеющей выси, не замечаешь земли. И нанося кропотливо бессчетные знаки, не замечаешь, устав, пересечения сумерек, слова, белеющей смутно бумаги, края листа. Только когда темнота, наконец, достигает цвета чернил, лишь тогда вдруг замечаешь ошибку: строка твоя пересекает стол и ладонь, и в полночном окне провода.
1992 |
|
|||||
|
|
|
||||||
