New Poems

так, себя предвосхищая
рождённым, слышит изнутри
дитя
края посуды, тяг
водяных, воздушных всхлипы, пузыри,

затем - круги и перепады
невидимых движений, звонкий спор
ножей и ложек - из cвоей засады -
cкрип тряпки о фарфор,
вечерних бабочек, бок о бок
над лампой пляшущих, сквозь гул
двух голосов полузнакомых,
глотка укромную дугу,
дыханье, тишину, биенье,
и дерево, что наяву,
внезапно потеряв терпенье,
роняет яблоко в траву

08/2009

Близится снег.
“Скоро тебя заберем”
плакатным пером
у третьей московской
мама надписью машет при всех.

Скоро обход. Облаков за рукой
на стекле, переправа.
Обещанье маячит. Пора бы.
Шубка с воздетым лицом.
Указательным если коснуться, огромным,
упадёт ли? Почувствует? Синь за стеклом.
Нимб
мохеровый, “...бя заберем”, невесом.
Не крупнее
лунки мизинца. Картонным, ангельским машет крылом
навестительница,
расплываясь, пока отступаешь,
- ...по-выше, дыши, подыми,
отойди, просквозит, никого там, дыша без тебя, ешь,
уехала.
Близится.
Cнег:
- вот и мы.

01/2005

Приблизившись, дурнеет долгожданный,
теряет очертания, ветшает
день праздника.
В стакане многогранный
отец хлопочет, сам себе мешает,
и комнатой обёрнуты блестящей
шары, шары, на каждом - голубое
клеймо окна,
и бабушки сидящей
коричневое зеркало вмещает
рембрандтовскую оторопь. Рябое
в серванте - ёлка, висельница, юрта?
Цветная драка? Завтрашнее утро
уже в Китае, нож, тарелка, десять,
тарелка, нож, ребёнок, всё, садитесь,
не ставь на край, прольёшь.
Надкушен месяц.
Tарелка. Нож.

Похороны во дворе - событье.
Дети на деревьях смотрят
гроба театральное отплытье
на волнах из шевиота. Бодрость
дальних, судорги ближайших,
ленточка на лбу, румянец
проплывающего навзничь. Cварщик
или токарь, может быть. Сама не знаю, кто он был. Теснение.
Под руки влекут вдовицу
на его лицо нахлынуть тенью,
чёрной пеной. Быть. Остановиться.
Ничего не помнить. Осмотреться.
Все вокруг чужие. Представленье
смерти непостижное. Наследство -
комната и полплиты. Старенье
сорвано. Четыре стула. Воздух.
Марш смолкает. Вздрагивая, в розах
и венках, “газель” его увозит.
И кора с колена кожу свозит..
Ссадина. Все кончено. Спускайся.

08/2004

Исподволь, к себе, внутри
комнаты ночной - о ком
жалость?
О душе, клубком
в теле свёрнутой: всему “умри”
разрешат, а ей одной, лишась
имени, покрова - быть и быть.
Кто она потом -
не слух, не опыт. Cпит,
А за приоткрытым ртом
тела, дальше выдоха - ничто.
Нечем слова вымолвить уже.
Что же я тогда и кто
зябнущей внутри душе?
Жалость к ней, сознание того,
что творится, но не предстоит,
кров невечный, дальнее родство
по отцу, который тоже скрыт?
Но, быть может, мёртвого к живым
жалость, к вечным - смертного, и есть
то, с чем остаёшься ночью здесь,
в жалость превращаясь,
в шелест, в дым?

2007-09

Франц Шуберт
в исполнении Фишера Дискау

Зимний путь,
Фишера бас-баритон
до конца допой,
до последней станции
поезд по клавишам вторь ему, чёрным и серым,
“домой, домой”,
хроматическим “тон, полоутон, тон, тон”

фортепианным, шатающимся впотьмах
зимним звуком глухим
составов, суставов, обернутых войлоком.
Пьяного вдоль коридора шаги и неверный взмах
зажигающей спичку руки.

Подстаканник с видом Кремля, раствор
соды-Липтона, Ich
Liebe, Fischer, продолжь. Проходит длинный дозор ночных
проводниц, городов и деревьев, мелькает неверный узор
Дальних нот золотых.

1.
Я знаю о себе еще не всё -
причина шаткая.
О, несуществованье,
я не готов к тебе, и я еще весом.
В наполненной по самый обод ванне
я, как младенец, влавствую пятью
простыми чувствами и радостным наитьем
присутствия и сам себя люблю,
и - кто это писал “у бездны на краю” -
я все же не готов к отплытью.
Я знал отверженность. И промысел - вчерне -
я выполнил. Но выход из пустыни
страшней, чем сорок лет предшествующих в ней...

- Рыба как рыба, не хочешь, сказала, не жри, оглох.
Cтарый, а хуже... Ща вся вода простынет.
Не брызгай, зальешь в ординаторской потолок.
Закрути потуже.

2.
Главного не знаю, не приемлю.
Так и не придя в сознанье, лягут в землю
многие, не прояснив причин, не просияв,
станут кормом стеблей, ив,
ясеней, во тьму себя загнав,
где ни продыху, ни мысли, где, извилист,
из червями траченой листвы лист
новый вырастает, словно змей,
к Еве поворачиваясь всей
смертной мудростью и ложной простотою,
всем потомством, завязью густою
будущих плодов и их смертей.

3.
«Встань, как лист передо мною,
как смычок перед струною,
как расстрельный у стены,
как иголка перед стогом,
как заблудший перед Богом,
как ответ из тишины...»

- Встань, как тебя, тоже, бассейн нашел. Боком, сказала. боком!
Полотенце держи, штаны.
Свет тушу,
хлоркой, так это ж для вас
стерилизуем, козлы.
Чтобы тихо. Не шаркать потом. Кому надо - иди сейчас,
и лучше меня не зли.

4.
Не получается уснуть. Не получается
не стать на время, на конце луча, нельзя,
моста, дня вечереющего сосчитать до ста нельзя,
сна, издали в ночи поющего,
фальшивящего, но не достающего,
тебя, всенощного, как милость - нищего,
А ты всю ночь лицом незрячим тычь его,
как воздух- тонущий и как младенец - песенку
поющую в бессонной тьме сынку
на все лады, увещевая: ми - ля -си.
К унявшимся
примкнуть с той стороны воды нельзя. Вблизи
сон страшноват. Проснуться будет некем - им,
совсем уснувшим. Так же ведь, как я, как мы, -
- они, наоборот, очнуться, мучимы,
пытаются, попыткой всплыть из сна - в кромешный ад,
не зная лучшего.

03/06

Каждый молчит, сохраняя своё.
На внутренней стороне
дермантиновых, кожаных, кружевных,
клетчатых, ношеных, жестяных, -
фотоснимки близких и виды пляжей в чужой стране,
непостижных красавиц тела, цветных
снов влагу, тепло по краям, внизу,
запасную пуговицу, пыльцу,
за отворотом века слезу, а за створками навесных -
персональную темноту,
непонятное, моль, проедающую насквозь
сердце пальто, повешенного на гвоздь,
дачный ключ, свидетельство, наготу.

И не набравшихся духу слов козырных,
отложенных на потом,
правоту каждый свою сохраняет, дающуюся с трудом,
правду, таящуюся от них.

Дитя зимой.
капустная слышна
присловица : “...а то закоченеешь,
простынешь”. Кофты: синяя, за ней
еще одна,
вот пуговицы, вникшие в свои
оконца шерстяные, друг за другом,
потом лицо, в точь пуговица, и -
“Не туго?”.

Потрескивая, вырвется на свет
из жаркой шапки прядь,
к ладони
припасть. Назад. Она опять. В картонный,
нога не попадает, нет,
ниц, валенок...

И, стиснута вокруг
цигейковой заботой, плотным
крестом платка, резинками вдоль рук,
воротником бесповоротным,
обернутая темнотой,
родным усердием,(и был вес
тяжек), длилась жизнь.
Я помню только то,
что кончилось.
Как холодно.
Не вырвись.

В уютном безумии проще уснуть,
обеими душу крылами
шотландской дранины укрыв, затонуть,
не мучась дурными делами.

Безумному проще дается вина,
вообще виноватость, смущенье,
навыкате, горестный взор, тишина,
которой зовется прощенье.

В безумии проще свои довлачить
последние дни, поседелым,
хозяйственным, “вымой и после почисть”,

своим поглощённая телом
душа не возропщет, соседи поймут,
отыщутся сами вещицы,
в неясного разума тёплый закут
отчаянье не просочится,

и сварится суп, и захочется пить,
по пятницам телеспектакли,
что может быть проще, чем знать и забыть.
Не так ли, Всевышний, не так ли?

Я вспоминаю то, что мимо нас
жило, скользило, проплывало,
пугало, неожиданно приснясь,
разламывалось, блекло, остывало,

И то, что, тихо нам принадлежа, -
(зверинец мебели, похожей на курятник
библиотеки ветхая душа,
одежда, утварь) - нас, неаккуратных,
терпело, и повернутые к нам
портреты, и отпрянувшие двери,
мигающую в сумерках окна
Москву, и дыма траурные перья
над фабрикой, за парком Октября,
Всё - всё, что нам потворствовало зря
и той любви - неправильной, кромешной.

Так, cлепок, отлегая от лица,
сильней напоминает мертвеца,
(зияя им), чем сам он, неизбежный.

6/10/09

Все кажутся негласными военными.
В халате маскировочном, с пионами
торговка, связанными, пленными.
Бездомные лежат шпионами
вдоль стен вокзала. Их телеги с плотными
узлами смрада, пулемётными
колесами поблескивают в сумраке.
И вспыхивает быстрое, внизу, в руке
прикуривающего перед поездом
так, словно он вот-вот взорвёт все это страшным поясом.

Всё кажется ненастоящим, тающим.
Вглядишься - и скамейка с ожидающим,
стеной и краем неба выплывет
за авансцену, свет механик выправит
и станет ярче бельэтаж: бельё, этаж,
развешенное вдоль перил, и в ложе - ты,
балконной, наблюдающая прожитый
год, площадь утреннего Курского,
развязки, рельсы, лестницы в снегу. С кого
ты спросишь тихо увозимую
ночь, истину невыразимую,
условное единство зрения,
обмана, места, веры, времени?

Но даже если ни балкона нет, ни площади,
ни прошлого, ни увозимых прочь, а ты
меня совсем не слышишь, настоящее -
лишь ты, и то, на что ты смотришь, Вера, зрящее
тебя, дитя, в тебе молчащее.
А остальное - страхи, скоро ты -
не знай о них, - родишь.
Не стой на холоде.

Время: вечер.
На вязе снегирь, то одним, то другим
боком виден в окне.
И восходит торжественно снег,
cловно длящийся гимн.

01/2010

Мешают вазы и цветы в них.
Повсюду вмешиваются и заслоняют
лицо напротив старику, что говорит противник
не угадает по губам, роняют
в тарелку тень, что кажется едою,
расплывом соуса, оставшимся кусочком
подслеповатому. но звякает в пустое
неосязающий прибор и косо дочка
молчит. Цветочная вода, не переменят -
(о, чуткость поздняя на запахи, укоры) -
болотом пахнет, стеблями в коленях
разбухшими и камфорным уколом.

Мешающая жизни очевидность
цветов, отдельных от земли, подобных
отрубленным от общей головы, но
стоящих вместе в позах неудобных
конечностям.
Солоноватый пьётся
последний воздух медленно, с усильем,
и что-то вечно заслоняет солнце
на фоне зимнем.

Завершён, разобран, в тёмное завёрнут
праздник. Спишь.
Запрокинутые донца винных
рюмок, блюдец рёбра, радуг
пенных в раковине оседает ропот. Мышц
ветки и узлы слабеют, спорят,
наплывая, снясь и ссорясь,
призраки гостей и слышен поезд,
слышен поезд,
слышен вдоль руки,
изголовья, согнутого в локте
полотна, ладони, вен, - колотит,
ходит ходуном,
стучит в виски.
Слышишь, cпишь, уже не помнишь, помнишь,
вот они - наперебой, наотмашь,
части сгинувшего дня -
тлеют, злят:
лицо.
Лицо.
Не можешь
выдержать, и не смотреть не можешь.
Отблеск. Отзвук. Возгласы в прихожей,
шум. Лицо.
Лицо напротив. Взгляд.

30/03/09

Вначале - грунт: суглинок, известь, прах.
Рисунок, намечающий кайму
земли, начало воздуха, размах
ствола. Коричневые ветви льнут к нему.
А свет и сумрак смешанные пусть
в скорлупках почек утро растворит,
и в листья краску обращает хруст
поспешной кисти по холсту коры,
то опускаясь в радужную грязь,
то тычась в небо. И продет большой,
как ствол, в палитру, палец, чтобы длясь
корнями остальных, связать с душой
исходные цвета и вещества -
дыхание, растертый камень, дым
и слово, разветвлённое в слова.
Создателя и созданное им.

Преодолев недоуменье
любви, смотрю:
лицо вблизи, как будто склон горы. Золу
и воск перемешали, чтобы
цвет этих век и русла прежних слёз
под ними, этих скул сугробы
прозрачными казались - удалось, -
прозрачные. И в полуисчезаньи
всех линий , - (ближе лишь
ты сам), скользящих врозь касанье
каких-то арок, стен, и потолков и крыш.
И, пристальные как незрячесть
рук в рукава впадающих одним
движеньем, оба я, утрачиваясь, прячась
лицом в лице,
не знают кто мы им.

05/10

Во Флоренции сумерки даже, и те -
мрамор, что говорить о ночах.
Это миг пробуждения статуи, чьей наготе
не грозит вожделенье. В ничьях
черных с белыми, площадь проводит досуг -
пешеходы редки, а Медичи укрыт с головой,
да, конечно же, мрамором веским. На звук
колокольного сердца засветится дом угловой,
да слетятся постылые голуби - души былых прихожан.
Свет зернист. Обнажённые, ложе царя сторожа,
не мигая, на солнце взирают. Без слёз.
Без ресниц.
Словно некогда мать и отец, разомкнувшись, отпрянув, молчат,
замышляя твою
жизнь, ваятель, рифмующий ниш полумесяцы, складки плаща,
тень руки, укоризну, колонн чешую...

Осторожнее, воздух разлит наверху.
Это небо на нас наступает. Отпрянь,
рыба, это прилив.

Это тяжкое, наперекор плавнику,
протяженное время теснит, океан
накренив.

Вытесняет. Пускай, немота, пузыри,
в нёбе боль набухай и тускней, чешуя.
Не залечь -

вырываешься прочь, умираешь, и уровень горя за вычетом тела, смотри,
опускается. По берегам высыхает и меркнет твоя,
рыба, речь.

Cпины столиков, четвероногих стадо в стойлах.
Темные комоды, отраженья
Бронзовой листвы ручной работы, стройных
Ламп изогнутые шеи,
Клювы, крылья.
Просьба не садиться.
Подлокотники, цветные сбруи
Кресел, люстры просверк, мутные водицы
Шелка, меховые муфты, клейстер,
Beauty в гнездах рам, утраченные люди -
Лиц овалы,
Серебро навечно вымытой посуды, хлам, провалы,
Выдвинутой жизни ящик.
Потушить, завесить за собою,
Треснутое сбоку
Утром заберёт заказчик,
Час и месяц с боем, око
В зеркале и пастушок с трубою.

Вот он идёт, почти идёт,
к земле прислушиваясь, ног
почти не отрывая от
неё и слух его ведёт
над поездом метро, слепым,
как сам он, грохает в ступни.
Таким, как он, еще земным,
наземным, медленным, ввини
боязнь споткнуться не о звук -
о тень, о тихое, внутри,
не сердце, поезда не стук.
Смотри, смотри, смотри, смотри,
старик отъявленный стоит,
ждёт поезда - понять, куда
теперь, поставь ему на вид
жизнь длящуюся, темнота,
жизнь, проходящую вовне,
внизу, невидимую, вдоль
которой бродит, в полусне,
согнувшись, пристальный, пустой
в просторном теле, в октябре,
над красной веткой, слухом вниз,
над красным поездом в норе,
старик. Запомни. Отвернись.

Тех, кто смотрел парады на ветру,
и тех, кто площади застал уже пустыми,
И тех, кто принимал обратно мишуру
в сохранности, вычёркивая имя
вернувшего, и тех, кто не вернул
бумажного флажка и кумачовой розы,
и тех, кто из земли рассышав гул
процессии, решил, что это просто
гроза, и тех, и тех,
недостоверных, - нас
считай своим, родная, поголовьем,
на спицы счёт нанизанных, страна.

Не округляй числа, не доверяйся “тьмы
и тьмы” примерному: матросы,
костяшки, агнцы, вишенки, рабы,
хористы, мертвецы - шеренгами по росту
пришли, наперечёт, все как один, душа
к душе, в наследное именье,
предстать. Плечо к плечу. Дыша и не дыша -
как повелишь. Терпение к терпенью.

2006-09

Держись за поручень дрожащий,
как за руку себя держащий
старик, за меркнущую лампу -
шахтер, сходящий в темноту,
дитя - за лапу набивную,
глупец - за истину смешную,
за яблоню - гамак в саду.

метро уравнивает бдящих,
и нищих, спящих, и заблудших,
любовников и понятых,
и незнакомцев, в ряд сидящих,
и мертвецов, во всю глядящих
на них из шаткой пустоты.

Когда мои глаза привыкнут к смерти, в ней,
как в темноту спустившийся, не сразу
я различу по контуру теней
предметы бывшие, и запад, и восток,
и по спине сползет, как страх за ворот водолазу,
весь океан,
и там,
в огромной западне,
по самый потолок затопленной, воздам
безмолвную хвалу случившейся со мною
судьбе, её таинственным трудам
и щедрости, которой я не стою

Ужаснее праздненства, где никого не знаешь,
фотоснимков чужой семьи
в огромном альбоме (тоскуя, в углу листаешь,
глядишь на жаркое, ложащееся костьми
на блюдо, из кухни в комнату, из тумана
вносимое в Хэмптонс, Большой Каньон,
терассу музея, площадь Cвятого Яна,
где на переднем плане, скалясь, готовы вонзиться в мясо со всех сторон
гости и сёстры, зятья, бойфренды),
перессказ детального сна.
(Фото - серия киноленты
о том, как они cтоят, продолжают стоять, видна
ратуша). Медленно протекает
мимо сидящего - who is he, Russian? - cпиной к стене,
праздного,
вечер (мысль о прошедшем дне,
вспышка, закат.) Между тем, смолкает
ужин, речь, во дворе заводят мотор,
СиДи одиноко бормочет, уносят кости,
ищут какой-то берет, (на фоне Фудзи, осеннего озера, синих штор,
гостиной, рука на плече у нее), виноградной гроздью
увенчан торт. Кофе. Огни.
Свет передержан.
Прежде, чем ты уходишь,
(они остаются), адрес какой, телефон? (продолжают стоять в тени)
здесь, не пишет? Ручку! Хотя бы стержень!

Palo Alto 2008

Сейчас, перед грозой,
все кажется чуть ярче, чуть опасней.
Набрякший пар склоняется над башней,
как над шипом босой.
Вдоль набережной, в бликах и сверчках
акации, в цилиндрах фонари. Там,
меж ними, впопыхах,
доигрывают дурака в открытом
кафе,
и крапом вверх разложена река.
Пока не сгорбило гуляк,
не cдуло бубны
яхт, не сверкнуло наверху в лесах
(забрало сварщика на фоне фресок умных),
cмотреть, во все глаза
предвосхищая мрак.

27/05/09

Ты в России.
Пристальнее, гость.
Эти крыши обведи, закрась. Штрих, за край закравшийся - карась,
небо проплывающий насквозь,
грусть, за край закравшаяся - в грудь,
сердца проплывает поперек,
Видишь, вдоль перил cтоят, к реке
наклонившись, кто во что горазд,
майские ловцы, у каждого в руке cпининг, (cолнце в cклянках,
мякиш на крюке).

Эти флоксы в урнах по бокам
городской управы оцени,
(властью поднесенные богам),
липы, источающие cон,
яркие окурки в их сени,
в клочьях сладкой ваты мост
Крымский, и Нескучный сад, и низ
Воробьиных гор, где около невест
вспыхивающих поочерёдно (поз
крупных, общих, с женихом и без,
посреди родни),

свешиваются с лотков - купи,
радостные вещи, гость - с собой
увезти на память.
Вспомнишь, покидая мир,
(карасём с подорванной губой).

4/07/09

из разговора: «Если бы я была оперной певицей,
я бы тебе всё это лучше пропела...»

Сейчас всё сбудется. На оперном балконе,
в корсете, крепком, точно кожура
граната, явишься, в сверкающем, (пора
сказать: ты умерла) парчовом балахоне.
Я выхлопочу выход из...
не знаю как назвать, из шутовской, гримёрной,
там Йорик все хохочет до сих пор,
примерочной.
На бис,
дыханья набери и выступи из чёрной,
кулисы в свет, явись
опять. Во весь опор
помчатся скрипочки гнедые, копьеносцы
вверх-вниз, и злые поплывут
ужи валторн по черным, как мазут,
ручьям, и арфа на лету качнется,
хрустя полозьями, и ринутся, ропща,
из оркестровых ям исторгнутые духи
нот, скерцо мертвецы и пицикато, стуки
восьмых и четвертей, на срашный суд луча...
И ты, сияя, там,
над ними, станешь петь,
в парче, я повторяю, в опереньи,
в пыльце и славе, бабушка, свирельным
бельканто.
Тсс... так это твой во тьме
отставленный мизинец, а не месяц.

Цепная, не может явиться на свист:
внутри околотка гортани, висков,
смирительных рёбер, пытаясь, как смысл,
из тесных гранатовых сот кровяных,
из крохотных связок - венков

пробиться,
но тесен её воротник.
Не может на север, на юг, на восток,
И кожаный тесно повязян платок -
не может явиться на крик.

Крест-накрест она сплетена за спиной
и окна закрашены красным. В плену
яснее и свист, и слова, но сплошной
её обступает стеною стена:
Не может себя, как вину,

избыть, и колотит cобой о себя,
О клетку грудную, к которой приник
снаружи зовущий, но есть и другой -
тот, кто забирает домой горемык.
Душа, и тебя.

...Ведь то, что сгинуло, пора считать мёртвым.
Валерий Катулл

... Вдруг обернешься?
Ворот, зонт, спина,
Короткий плащ,
оттянутый Катуллом
карманным, ветхим, и в углу видна
серебрянная надпись.
Зонт и горб.
любой из нас двоих
уже отчасти мёртв.

А за cутулым призраком вослед,
по воздуху реки
проносятся, всплывая,
обломки спичек, птичек уголки,
и буквы, и огни, как будто после бури,
прозрачные стада теней понурых
давно ушедшей из-под ног страны,
слетевшая с петель квартира, дверь,
каракули дельфийских снов и рощи,
ну, посмотри,
во след тебе, проверь, -
- идет ли кто?
Забывчивее, зорче
я cтановлюсь.
И вижу напросвет
дождя, движенья, грусти, бывшей
любви - идущего.

Летит ли кто вослед,
глядит ли кто?
Кому?
Уже не помню.

07/08-2009

По пояс в окне проплывает патрульный,
невидимой лошади цокот,
и женщин в парадном
испанская речь, далеко
открывается, судя по трудной
задвижке - впервые за осень, фрамуга, а рядом -
улечься пытается, лечь,
невидимый, грузный жилец. «Мелко-мелкое что-то на ужин»
из форточки слева кухонный радист
cтучит донесенье. Пружинная партия глуше.
А всадник - яснее,
по улице, улице, вниз.

05/07

О, доблесть нелюбви, сопротивленье
чужой душе, в боязни распознать
чужой тоски ужасные вкрапленья
в своей, лететь, оскалясь, как гимнаст,
на высоте отчаянья держаться
за рyку, что простёр
чужой, в его зрачках бессменно отражаться,
в раскрашеный шатёр
чуть не врезаясь головами
раскачиваться, враг с врагом,
как страх и срам. О, есть очарованье
в подобном зрелище, в циркачестве лихом,
есть, право, красота, в том, как они, спасаясь,
один в другом, уступчивы, крепки,
находчивы, бесспорны, и, на зависть,
как я и я, как ты и ты,
близки.

2007

Изнутри машины мир как марш
четырёхоконный - плосок, прост.
Движется листвы зеленый фарш,
без имён дервья-клоны, ост-

вест, отвесный машет метроном,
марширует ливень по бокам
в лаковом уборе головном,
пехотинец, машет облакам.
В танковом приборе мир таков,
вправо-влево скошеном, что цель,
равноудаляясь от стрелков,
движется, срывается с петель,

повернёшь - сужается в ничто,
водостойким кажется пятном,
правому и левому, в одно
целящимся,
в танке черепном.

2007

Вблизи мне страшно. В отдаленьи –
терзает злость на каждый, прожитый с тобою врозь
час. И как будто повторенье
молитвы, как один
и тот же столб, мимолетящий вкось,
в окне, под частый шарк в груди, -
настойчивая ночь моё морочит зренье
твоим лицом, которым каждый блик
мерещится, пока обратно еду
по Эль Камино, Альме, под мостом в сырых
разводах и потом - в просветах
ограды, замедляющейся так,
как будто ты вот-вот ( когда б не этот страх )
приблизишься,
и будет только это.

В Америке лес закрывается в пять,
и в запертом крепко лесу
растенья царят
и деревья корпят
над мятыми листьями,
перья скрипят,
и гнёзда дрожат на весу.

И тень догоняет косулю, и ветвь
касается ветви тепло,
и мелкие сонмы подлунных существ
кружат под травою,
и в поисках жертв,
сова наклоняет крыло.

И катятся жёлуди, крепнут грибы,
и ель засыпает трухой
тропу со следами упорной ходьбы
по стрелкам направо-налево, гульбы
дневной, человечьей.
И нету тропы.
И лес обретает покой.

Ливень. На берегу деревья
дерутся медленно, разнимают
друг друга всю ночь напролёт
. Немая
плёнка реки, потрескивая, плывёт.
Cтарая копия неба.
Сплошь царапины, блики на чёрном, круги, воронки.
На героев глядит, перешёптываясь, колеблем
ветром зрительный лес.
Обломки
крупным планом - битвы, в тени над упавшим,
руки
заломив, герой с выраженьем муки
наклоняется - (вспышка, обрыв, темнота) - исчез.
Cвист из листвы, гром, продолженье ленты,
свежий надлом - звезда.
Cкомканные билеты
леса ветром относит куда-то вкось.
Грусть, пробирающая насквозь.

09/04/07

Не хочу расставаться.
Кафе запирают, звеня,
убирают, шурша.
В нашу сторону смотрят всё чаще:
последние, посредине продлённого дня,
обнявшись, -
два наших плаща.

5/01/10

День в самом свету.
Курт Воннегут,
Брук о театре,
Словарь: полке конец.
Тихо настенные лгут “да иду я, иду”.
Киноварь. Охра.
Белила - свинец.
Кисточки в трауре.
Утро в квартире у них.
Сыростью, войлочным
пахнет. Известкой лепных.
Маслом подсолнечным
. Утварь. Протяжный зевок
яблока боком, на складчатой
скатерти. Тапочек черный. Совок.
Старой и начатой
красками непокупной
живописи, табаком.
Свежо.
Не было заперто.
Cвет контровой. Те, о ком
помнишь ещё,
вышли за хлебом, причастьем, крупой,
«Явой», намертво
время забыв.
Берег и дерево.
Подпись. Расплыв.

21/01/05- 26/03/09

Напротив, в окнах старые танцоры
бесшумно движутся. Я вижу только пятна
одежды - ливень - лиц, и непонятно,
как можно научиться всем шагам,

наклонам и затейливым узорам
движений, а на платьях по бокам -
то молнии, то, льнущие к ладоням,
креп, кружево и тусклое сукно.

Египетские фрески: профиль - профиль,
за стёклами и громыханьем кровель
в полоборота - он, она, оно, им -
ему и ей - дано

мгновенье отступить, не оступаясь,
настигнуть отступившего, оставить.
остаться, что им смертное, когда есть
свет, ливень, взгляд.
Мгновение одно.

Это мои рукава дрожат,
платья подол, воротник,
это дверной косяк прислоняется - не упасть,
это воздух медлит, не расступаясь, у самых губ,
это обе наших тени опять, опять
пролетают по потолку
под шорох колёс
(барабанную дробь?).

Это не ты: вся ночь исчезает из виду,
коснувшись моих волос.

01/2010

Не быть, не быть,
заклинит колесо,
несущую стреху из кровли кто-то вынет,
закатится лицо
светила, зарябит
под веками, с изнанки их атласной,
осенний лес,
переходя на красный
свет прожитую жизнь,
неспешно, поперек,
увидишь сызнова,
уже на расстояньи,
как входит босиком калека на порог
и прячет плач в отцовском одеяньи,
увидишь отраженья,
как ларцы,
распахнутых вдоль берега деревьев,
двойной узор травы и страшные торцы
сиамских туч, слезы
вовек не отерев
на точке замерзанья, жженья.

Где же ты, окликавшая по именам
отчужденных
нас, так занятых детством, что голос, казалось, не к нам
простирался, растеньем сплетённых
веток, веток, причин
забываемых, новых, несложных,
а поверх (Там над комнатой рос виноград из коричневой кадки). Сличим
наши старости:
Прошлый
дом, в котором еще непрозрачная, ты,
постепенно ослепнув, привыкла
к очертаньям вещей и углам темноты,
к неответам на выкрик,
и
другой, настоящий, как смерть,
дом, в котором
Я за всё отвечаю теперь:
занавесить, полить, запереть,
к неизбывным повторам
привыкая, орнаментам гнева и сна,
вопрошанья, молчанья.
Это мы, твои внуки и правнуки, вняв,
собрались на прощанье
в Пало Альто, в подробном саду:
гладиолусов морды в углах,
дети в чем-то воскресном...
Цифровая картина семьи,
осенённая веткой в узлах -
ветхим знаменьем крестным.

Улицу пересекает насыпь.
Поезд. Мысли. На зуб
Зуб не попадает. Спорит
С ветром дерево, крест-накрест,
рама с деревом оконным.
Станции в углу спина, срез
неба медленного над вагоном.
И чем ближе к полотну, тем
Ниже домики, дешевле,
Строже, твёрже, по минутам,
время, жезлом
полосатым машущее - ужин,
cон, объятье, праздник, понедельник.
Время в личике настенных,
в ложечке о чашку, тени
крон молчащих
по краям обрыва, в постепенных
Нарастаньях cтука, ветра, грусти,
Гула, время
в грохоте и хрусте,
Непреложных расписаньях, в синем,
cером пасмурном жилище,
В близости от станции, невыносимом
cчастьи нищем,
безучастном к холоду. Проснулись -
тем и рады. Оползень песочный -
Утро. Насыпь.
Дерево стоит, ссутулясь.
Поезд точный.

Palo Alto 2007

Только теперь понимаю,
как нестерпимо легки
дни твои, ветки, зима, вьюг
с красной каймой лепестки
в жарком саду очага, смех,
пепельных треск окарин,
отблески в тесных лекарствах
у изголовья ангин,
угольный запах пекарен,
кашель тугих поездов,
сахарной пылью с окраин
двери, по самый засов,
все засыпающий скрежет
гнутых, татарских лопат,
дым до конца прогоревших,
ропот горящих опять,
утро, каких не бывает,
тяга из легких, прорыв -
слово ...но это едва ли
вытерпеть, проговорив.

1/03/06

Роз обрубки в саду:
верный знак наступленья зимы в Пало Альто,
а так - не заметно.
По радио Гульда cменяют шумы,
а пока до порога дойду –
- «Ритуалы для смертных
по доступной цене» и органный аккорд.
На замок запираю.
И пока дохожу до угла –
только щебет оконных щеколд,
барабан в глубине
и секатора возгласы с краю.

01/16/10

Сидеть на скамье в тени.
Цвета старого снега
рулон деревянных реек выгнутый вдоль спины.
Берег. Радостное, Дейнека,

расписное небо твое поверх,
в облаках распластанных и гимнастах -
розовых, серых, солнца дрожащий смех
в ветках, у набережной скамья, в ста

шагах от речных перил,
достоверный воздух,
вид на реку такой же, каким он был
прежде, с собой принесенная книга, в звездных

крапинках яблоко, зёрна в нем.
И милосердное позволенье
вопреки на всех языках травы повторяющему “уснем”, -
оставаться до вечера. До главы
солнца, за край заходящего, краем зренья.

Любовь моя, пока ты не уйдёшь
за все холмы, пока тебя меж ними,
как млечную травинку, даль не сголожет -
- тебя и тень твою, из полутьмы -
- во тьму, и в ночь тебя не вложит,
как в ножны нож,
И не осушит время рукава
всех плачущих, а всех потусторонних,
как ты, о нет ещё, (едва-едва) -
не высветлит под цвет снегов наклонных
под утро, проступившее сперва
здесь, а тебя настигшее в пути,
пока, тебя оставив там идти,
забывчивость проворно запирает
все комнаты и страны за тобой,
я продолжаю видеть, как слепой -
невнятное пятно заместо света, -
твоё лицо, - навстречу, а не прочь
плывущее, не приближаясь: точь
в точь, как ты, забывшее об этом.

03/01/10

Днём огни на карусели, вдоль
крыши и флажков горят, вокруг оси.
Солнечным, осенним, сто
ватт разведены. Вблизи -

Belle du jour* в распахнутом - точь в точь
(ожерелье, грим) -
днём наряженная ночь.
Ждёт, но нет клиентов (рано).
Мальчик. С ним

родитель (он сегодня с ним), вдоль ламп,
выбирают масть,
обходя. Пусть выберут. И на свету вольфрам
пусть, и вальс

шатких, замерших, гнедых,
длится, и дитя верхом,
и отец не в фокусе пустых аллей, пустых
близорукой Belle двойным штрихом

обведённых глаз, и заводных
музык, встреч, назначенных судом
воскресений, лампочек под солнцем праздник -
(лучше, чем без них) -
видимых с трудом.

(* дневная красавица)

2009

Там, где мы жили в последний раз,
в марте приоткрывались
окна консерватории, в скверы вываливался вальс -
«и - два...» и троллейбус тряс
так, что руки от поручней отрывались.
А кто не держался, те что-то всегда несли. Проносили -
то саженцы, то хоругви,
шары на суровых нитках, детей, гирлянды партийных лиц,
сетки с едой. Вокруг был
город с площадками для песка
и площадями для памятников. В июне
мы поджигали пух. Из окон, уже широко открытых, неслась тоска
конкурсного Шопена. Среди прилюдных
пьяниц и скорбных матрон, среди
нас, горожан, снижаясь, кружась, летали
лёгкие стрелы, стремясь попасть, прорасти,
а попадали
в огонь. В наших телах
было тепло, весело, душно, тесно.
Теперь они велики и невидимы: пух и прах.
Да и где мы, собственно, неизвестно.

2008

Время сниматься с мест.
Слышен, слышен уже по всей
осени скрежет крыльев: гусей наверху
грустный росчерк окрест.

Сердцу на черенке, пауку
на солнечной нитке - очнуться, отплыть, упасть
время, колеблющемуся - приникнуть
к её руке, наконец,
бессонному - спать,

время снимать
с полок - вещи, с ветвей - плоды,
на случайном фоне, врасплох,
снимать остающихся, против света,
взлетать с воды,
озираясь, взводить курок,

время - вот они! - вслед, оставаясь тут,
смотреть
улетающим прочь, скрежеща пером,
прощальное что-то чертить, торопясь, - на вылет, на свет, на гром,
набирать высоту,
припадая лицом к земле

12/2009