* * *
Что может быть огромней и черней
апрельской ночи, горестнее. Навзничь
лежат дома у ног своих теней
и шелест пробирает ставни.
Чем реже восклицания ворот
и гулких многоточий в арках
поспешность, тем слышней по кронам, вброд,
широкий ветер переходит валко.
Колышет облака полусырых
пододеяльников, улыбки плоских маек,
и каждая звезда, стекающая с них,
так медленно летит.
И звякают в карманах дворах собаки,
будто медяки.
Слипаются, темнея, вишен ветки
и верткие ссыпают лепестки.
И выше, чем всегда, почти неразличим
серп, крылышко герба,
обрезок, ценник
простого времени. Давай его почтим
молчанием: безмолвно постоим
в толпе тенистых мусульман весенних.
весна 2004
* * *
Все, что я знаю орнаменты:
судорги век,
явь и отсутствие. Зоны
свет, темнота, свет. Двурук и двуног, человек
дверь поутру растворяет в зеленый,
желтый и белый и черный, зеленый опять
свет#палисадник, и на ночь ее затворяет.
Смена сезонов, повторных движений, дробят
время (Бергсон, пробужденье) на кадры, по краю
той перфорации, ровных окошек#пустот,
что обрамляют твою, не спеши, неподвижность
и ритуалы: укрыться, шагнуть. Девятьсот
шаг составляющих фаз оживи, злость,
выбей окно или страшное слово скажи,
новое слово, которому сам не поверя,
выпрыгнешь прочь из своей симметричной души,
только не в смерть, а правее.
июнь 2004
* * *
Пустяк, летучий дух,
не пепел, не тепло, я
пыль,
пыли часть. Без участи,
без цели
паренье.
Точка в изголовьи,
в свету,
веселье.
Отрада оку.
Тихо мучась,
следит, следит мои полеты
больной, чью медленную участь,
вполоборота,
вершат, шушукаясь, родные,
врачи, враги в засадах комнат
живые, грозные, дневные,
тайком, нет
нет нагрянут.
Жизнь весомость,
вина. Свободен только зримый.
Я вестник пыли.
Над лицом мост,
лучом даримый,
протянут дальше, чем усталость
пока что знает. Зреет
боль,
чтобы развоплотясь,
стать
всеми,
только не тобой.
не существом,
там,
где несметным войском реют
свет,
время,
многим и ничем:
небесных тел толпой.
март 2004
* * *
Подшей, подруби, длинновата фата.
Вискозные розы приделай к венцу.
На выданье дерево. Перелицуй
на белую сторону желтый кафтан.
По самые корни, по корни подбей,
сурьмой подведи, чтобы лучше видны
концы укоризненных долу ветвей
на фоне октябрьских небес белизны
и локоны крепче завей.
И ту, чей убогий наряд на ветру,
крахмальный, качается, птиц напугав,
ту, чьи одеяла и простыни трут,
приданое, в реках#снегах.
Ту, чье обернули чело не смотреть
на лезвие солнца, лицо жениха,
на лес в отдалении, больше никак,
никак не зовут. Просыпается смерть.
Снег. Свадебный рис из кулька.
март 2002 сентябрь 2003
* * *
Родным тревожно, что ты не тут,
ни в одной из комнат, не за оградой,
виду не подаешь. А они только того и ждут.
Обмани их скорей, порадуй,
притворись, присутствуй, отъешь, отпей,
птицу какую#нибудь придумай
влететь, обронить перо, сон навей о себе,
отыщи и подбрось потерянное. «Оh, wisdom
of dead», мудрость мертвых, в красном углу дрожи
над распростертым, ручное свистни
горе, как пса отгони от его души,
пусть примкнет к остальным на тризне.
Видишь, собравшиеся с трудом
забывают о том, что случилось с ними.
Смеха не просквози стыдом,
Оставь свое окликавшим имя,
буднично крикни в ответ «иду»,
ждут, не садятся, иди, иди к нам,
как есть, спросонок явись в свету
яркого страха, пускай утихнем.
Запечатлевшись, группой замрем гостей,
в крупных цветах, в изобильи, боли,
небе, земле, нарядах, простых трудах,
снеди, воде, покаяньи,
в лучистом поле.
июнь сентябрь 2003
* * *
Нежный Новгород снился и сын повзрослевший в ушанке,
на каком#то мосту.
Прерывая молчание кроткое: « Жаль,
никому не расскажешь». Уже на ходу,
по железным ступеням спускаясь, спускаясь,
слышим гул подо льдом и звонят наверху.
И стеной монастырь вырастает, сверкая,
как слова о Полку, куполами. Громадная рать их
из отхлынувшей тучи выходит на брег.
А затем, на просвет уже сна, многократных
створок, дверок, ворот растворяемых плеск.
Всю дорогу за черный шнурочек, казалось,
продержалась рука, чтобы сын не ушел далеко,
шапки заячьей. Но просыпаешься, жалость,
точно уголь ночной, из ладони, легко.
12 июля 2003
* * *
Погоди, не рушься, горе, сразу.
Пусть сначала крыша прохудится,
оскудеет речь, и в запустенье
дом придет. Привычна станет глазу
смерть вещей: фарфоровой посуды,
мебели, пригодной для согрева.
Птицу
брось в окно: пускай подспудно
вызовет тревогу, предвкушенье
страшного, последнего несчастья.
Пусть душа обветрится вначале,
огрубеет, наберется страха.
Раздели на медленные части
все, чем обладаю. Отними их
по одной. Последним самым жестом
милых.
Но не прежде, чем отнимешь
осязянье. Слух. Любовь. Дыханье.
12 марта 2004
* * *
В детскую ступай, в небесную,
тихо век пересиди.
Книжку почитай себе. Снуют
все чужие по дому, среди
упакованного скарба, вторников,
зим, завернутых в фольгу,
елочного сора и кульков с крупами. В снегу
по колено курят сдержанно,
ждут грузовика.
Выгляни в окно стоят. Наслежено.
Даже в небе месяц каблука.
Вдруг, с порывом ветра, вбок
завалившегося треск фортепиано понеслось.
На резкость Бог
зрение настроит «все,
можешь скажет выходить
на блеск».
И увидит. И спасет.
июнь август 2003
* * *
Cо скоростью смеха навстречу летящее небо.
Ремнями пристегнуты, все пассажиры молчат,
уставившись в синий экран, где подобные рыбам,
герои бессмертные
немо,
без устали бьются пред ними,
стараясь отвлечь
со скоростью страха летящих. И местная речь#
субтитры молитвы, побоища, быстрым петитом
мелькают в окошке и сходят на нет, где земля,
деревья, строения, и позади, позади, в том,
уже устаревшем, покинутом времени длится, как взгляд,
предчувствие.
Точка простору мешает.
Сморгнет, и закончится фильм, а пока что сиди,
не дыша. Есть
ремень пристегнуться,
и явь до конца досмотреть.
11 февраля 2003
* * *
Радость проращивай. Словно бобы
в мокрой бумаге слова.
Видишь, под кожицей старой судьбы
новая зреет трава.
Всходы, желанные змейки на свет,
мертвое скрасят житье.
Смеркнется слюбится, шепчут. Завет
женам. Учи забытье,
книгу причин, причитаний, обид,
скромного счастья. Пройдет
жалость, наступит весна, окропит.
Новая ложь перевьет
новыми узами. Слышишь, в тепле
кухня террариум, сад.
Райская месть. На земле, на земле,
Ева, живи. Наугад.
январь 2004
ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ПАРК
Серафим, чья рука указует век уж
на выход из круга скамеек, стволов и клумб,
попирает ногами фонтан. Напрасная тяга подземных труб
в дождь выдувает воду. Цветная ретушь.
Открытка начала века. Слеза в углу
у яблока, делает вид нечетким.
Что двигалось, то не бралось в расчет,
и потому лишь безлюдный, безптичный,
беспечный мир примыкал к стеклу.
Помнишь Сен Марка, но кто там стоял под ним?
Помнишь лодки, но кто в них, когда спускался?
По направленью затекшей руки, скитальцы
уходят, ушли.
По ободу неба дым.
13 апреля 2003
ТУЧКИ B КАЛИФОРНИИ
(На смерть миссис Laughworthy)
I
O, благодушие. ( Смерти нет,
вечные с ними гостят
призраки близких.) На вертеле
горя приватного, свят
лгущий. Искрится улыбчивость,
искренность чья#то, оскал.
Тлеет беседа, забыв с чьего
страха начавшись. Лекал
несколько. Им соответствуя,
в прорези смейся, побудь
родственницей на просвет, струя
стыд на смеющихся тут.
Что же их гонит, смятение,
так хлопотливо, долой
знаки спроваживать? Где они,
вещи отсутствия той,
что, замерзая без всех своих
кофт и накидок, платка,
серого с палевым, бедствуя,
комкает небо, легка.
II
Пролетая, вижу море, пролитое
в скорби, атлас безучастья.
Забываю сказанное в роли, той,
пешеходной, в первой части
действия. И вижу, вижу ясно так:
тоненьким пером картограф
землю размечал в мечтах
о порядке мира до глав
о войне. И в мире нет сейчас
легче смеха#причитанья,
чем вот это « вижу».( Бормочась,
неизбывное взлетанье,
снова словом став, своим
телом впредь не тяготится.)
Всматриваюсь в бывшее двойным
взором: право#лево птицы.
Все разделено и взвешено,
сброшено с весов. Паренье.
То, что впереди незримо. Звезд пшено
гаснущее.
Кажется, прозренье.
III
На месте шкафа прежде стояла ночь.
Все это шторы, стена, стекло, появилось позже.
Лампа отбрасывает тепло,
как дерево тень. Дочь сходит по лестнице
в школьной форме
там, где сбегали к воде зверьки.
Где сгибались стебли, сабли жуков паркет.
Тесное кладбище. Озеро за крюки
косо подвешено изображать рассвет.
Шорохи, всплески, стрекот теперь свелись к плоским
шагам по лестнице.
По щелчку
свет из вольера выскакивает: «проснись!»
Пыль поднимается к потолку.
Пыль молитвы предметов.
«тихи, тиха, тих...» устало выводит, ждет,
пока высыхают чернила, девочка. Тихо невидимая река
сквозь нее протекает. И новая ночь растет.
* * *
«Тсс...» Цитата из птицы,
сбежавшего на конфорку.
Дверь с гвоздикой в петлице луча, луча.
Терция, кварта, квинта, ширится разговор
кустов за порогом: участь решается сообща.
Ты все еще здесь, нелюбовь моя. Крепни, крепни.
Твое, когда#то навырост, по швам дыша,
трещит облачение. Точно буек на гребне,
готовой отхлынуть вины душа.
Только теперь и поймешь, уставясь
в настежь распахнутое, что есть
воля. Она и кончается в миг, когда из
комнаты вон выпускают, как воздух, тебя, как весть.
Так, по ступеням, на выдох, о земь,
перекипев, мантии пенный край
из зала суда выплывает в восемь
на свет. Парики на ветру. Пора.
Срок оглашен. Отбывай, где знаешь,
только не тут.
Посмертное, на измот, речение лет,
и все выносимое к свету сна лишь
Окончание. Недосмотр.
26 ноября 2002
СУМЕРКИ
Во снах, сам того не желая,
возвращаешься в дом свой.
Здравствуй,
комната нежилая. Светом вдосталь
напиться. Отвыкшие растворяться
двери, ставни впустят
солнце.
Здравствуй, сестра#двойница, в зеркальном рабстве.
Все ли здесь постояльцы
стулья, тихие вещи? Тянется глянцевая за пальцем
полоса по обложке, блещет
чашки фарфоровый локоть,
бок о бок с пыльным кувшином.
Лучше не трогать.
Не внушать надежды.
Эти сонные вылазки полуслепой души нам
позволены тем же,
кто, в одночасье,
отменит и жизнь,
и то, что за нею брезжит:
все эти комнаты наши пустые и снов небрежность.
Сумерки счастья.
февраль 2004
ДОЧЬ В ПОЕЗДЕ
В. Г.
Рельсы. Поперек арены рельсы.
Лестница плашмя на серой пашне.
Что по телевизору окна? Цирк.
Бой колес.
Что ни станция литавры. Вальсы.
Сцены станций. Стрельчатые башни.
С веерами воробьи, канатцы
пробегают врозь.
Чем еще развлечь тебя? Вон там, там,
стоя на коне пронесся
поселковый памятник, и насыпь
бледное «...ру мир!»
мельком возвещает. С бантом
проводница горбоноса.
Кажется, тоннель. Отражена. Зыбь.
Сгинула.
Терпи,
радость скоро ночь объявят.
Из кулисы леса на ковер сны,
скалясь, выбегут трусцой. Кнут
вспыхнет вдалеке.
Тучи золотистого тряпья, вид
перед ливнем. Посмотри#ка: черный,
посредине поля, полусогнут,
тополь на одной руке.
5 декабря 2002
* * *
Вникнуть бы в жалобы всех шептунов и ябед,
что обступают сейчас скамью.
«То, что ветер не отнял, зима заберет, ограбит
подчистую». жалуются, и мнут,
мнут платочки сырые, «Ну что там, что там
о погоде?» заглядывают, прочесть
через плечо газету, шепотом. Их заботам
тысячи лет, не то, что моим.
Невесть
откуда осенью эта жалость,
места себе не найти, и слов
утешенья, таких, чтобы хоть не долго на них,
как на шестах, держалось
тяжкое небо, поверх голов.
6 октября 2003
* * *
В лесу каждое дерево знаменосец.
Красно#желтая армия. Все одноноги.
Ты в окружении.
Птица слетит с переносицы вяза пенсне.
Близоруко склонившись, итоги
павших считает бессвязно старик. Пораженье.
Что же ты молча стоишь?
Оправдайся, попробуй,
беглец,
возвратился, да поздно. Смотри же,
небо в знамена дырявые дует,
с чего бы?
Раскаянье, часом, не ближе?
Брызжет на листья,
но нет, не очнутся,
дождь. И тогда он, крепчая, нацелясь,
толстыми стрелами тычет в тебя,
Себастьян.
Обращается чувство боли
в осеннее, злое веселье.
В смех.
Новоселье, душа.
Новоселье.
23 октября 2003
* * *
Много ли надо траве прожить,
принимая гнилые плоды и пух,
подошвы сторожа ворошить
листву пришедшего после двух,
каблуки и коконы, влагу, прель,
типографскую краску, воронью рать,
потекшую с ватмана акварель,
червей, зарывающихся поспать,
Долго ли, коротко ли забыть
о себе, о промысле скорбный труд
проламывать глину, могильных плит
сердцевины, грунт, на себе живых
нести, и смертью кормиться их,
пока ребенок не скажет «пить»
и в молоко не сотрут.
3 июля 2001 г.
* * *
Не будешь есть, не вырастешь, не будешь
учиться, не пойдешь,
получишь, не получишь, прожуешь, падеж,
не прекратишь нудеж, застудишь.
Крепчай, гневливыми грози
руками, куст. Черствей, творожник.
Стой у стены, в родительской близи,
тридцатилетней глупости заложник.
В карманчике зимы велосипед
на лето, к празднику соленья.
Впрок мудрости из уст, речь
выпорхнет на свет, курлыкая. Умы
усталых жен не знают сожаленья.
Как вылюбить сынка#снеговика?
Из ледяных пеленок вынут,
умойся, плачь, умойся, плачь, пока
не выпустят тебя из уголка,
из детской, горестного, не поймут, обнимут.
Из небылиц об умницах, из книг,
из всех, пропахших криком комнат
есть тайный выход, нежности ночник,
грот одеяла, тела тихий ком.
Льнет
пуговица млечная к губам.
Снись, наволочка, снег, прощенье, свет, ужин, снись
по медленным холмам
лыжня
и мягкое крушенье.
27 февраля 2004
ОТСУТСТВИЕ
«...Отсутствие становится сперва
не столь заметным. И почти на нет
сводимы солнцем тени. Не проходит века
и век не обжигает по утрам
воспоминанье». думает вдова,
неспешно озирая напросвет
проеденное молью покрывало.
« И каждый стул, пустующий, бывало,
тобой...» И, спутанную прядь
волос расчесывая гребнем,
она приходит к мысли, что опять
июнь, испытанный посредник
меж несводимых временем концов
аллеи ровного пробора
на темени лужайки, от порога
к воротам. Щелкает засов
и гость по гравию проходит.
Двойной прибор, и стол накрыт.
«...Отсутствие не столь... »
«...уже трава...». И до утра у входа
под ливнем статуя на страже простоит.
май июнь,2001
* * *
Знак препинания мне посвяти,
метку на лбу наповал,
камень в кармане, нору на пути
в кроличий, сонный подвал.
Шар из термометра, обруч в огне,
в дереве голом гнездо,
мяч на резинке, пятно на стене,
самое верхнее до,
дуло в упор и гнилое зерно,
вдох и гранатовый хруст,
враз обрывающий ( Боже, темно)
слово, готовое с уст...
июнь 2002
* * *
Умышленно стареть, и зеркалам не нравясь,
заглядывать, заискивая, в них,
осклабясь,
как провинившийся двойник.
Испытывать терпение предметов, перил, шнурков,
в своем живя уме, став
статуей в саду, мишенью для снежков.
Бессмысленно следить за новостями, снами,
за санками детей с горы они быстрей,
чем взгляд. Мелодия кончается на слабой доле ей
так проще расставаться с нами.
октябрь 2003
* * *
... ни пером описать.
И на этом исчерпан пейзаж.
Место, Время и Действие здесь собираются в узел.
Тихо уточка спит посредине пруда. Передашь
остальное, китаец:
как ясеня перст заскорузл,
как изнанка моста закипает, рябя,
как седеет осока,
и небо над нею ветшает,
как темнеют дороги.
И некому, кроме тебя
присмотреться, как в озеро свет неспеша льет
солнце
осенью
в полдень.
27 октября 2003
* * *
Пенсионер начинает вести дневник:
«Сентябрь. Облачно. Понедельник.
Голубь у левой ступни.
Ночь.
Дерзкое поведенье сердца мешает уснуть».
Последняя запись:
«Пора навестить родных».
Тетрадь попадает в подпол. Бумага сереет, спит,
меркнут линии, звездами всходит плесень,
и вскоре все принимает исходный вид:
намеренья, многоточья, сердцебиенья, извести, первой вести.
6 сентября 2001
* * *
Голубок на колене спасителя.
Одушевленный
голем косится глазком кровяным:
отогреешь дыханьем, заставишь
быть, обретаться, моститься под арками и под скамьями,
хлеб доедать за придурками.
Шарканье звук мирозданья.
Будет ему, сизокрылому, голому, сердцебиенье
в коротких пролетах,
серый изюм в небесах недоступный,
сухие планеты.
Дай наставленья ему в суетливых работах,
заботах о корме, потомстве и перьях,
видишь, неплотное что#то поддето под ними душа,
продуваема ветром, тревогой, терпеньем,
жизнью сквозной, неизвестной, убогой,
навылет.
7 февраля 2004
* * *
Утро. «Сокол». Военный бульвар. Невысокие вишни стоят,
по колено в известке,
замерев по бокам уносимого прочь
флага пыли. И ночи готовится верстка
в черных впадинах окон. И точечки мух проставляют
на стеклах,
и птиц запятые
на ветвях, типографщики в мае. «Кому,
кем, о ком, с кем ты, с кем?» их машинки слепые стучат,
и старухам свежо у оград,
нелегальные ландыши в склянках слезятся и блекнет
сто крат
повторенное «помню»
в последнем абзаце.
5 февраля 2003
* * *
Свет. Обретается свет
в каждом углу, точно шарит фонариком
вор. Это прячась в листве,
солнце ищет с утра и находит меня. Рывком
встать. Было велено встать.
На побудку. На вынос осеннего знамени.
В этой комнате нечего красть,
кроме сна. Звени,
одинокий кузнечик оставленный,
пожилой, подоконный. Звени.
На ветру доживай.
Осень. Осень куется.
Во снах, во снах,
жаркий свет раздувай, теребя.
Докрасна накаляешь листы
искры сыплются с дерева. Боже,
и ясно так,
будто нету Тебя.
октябрь 2003
* * *
Бедами книги набиты.
Ненастной порой
не поленись, пролистай их твоим не сравниться
с ними несчастьям. Забудься, неглавный герой.
Боги, бывает, во мгле замышляют присниться
даже таким, от которых ни войны, ни мир,
ни благоденствие царств не зависят. Укройся.
Спи под раскаты небесные. Лир,
помнишь, в укрытьи и то засыпал под горой. Свей
кокон из простынь, порадуйся, что починил
загодя крышу, смыкая просохшие веки.
Если не Зевс, не Паллада и не Гавриил,
грузная Муза с кулечком из местной аптеки
явится. И посидит в изголовьи, рукой,
время от времени, трогая лоб негорячий.
Только очнешься,
и солнечно красной строкой
день начинается в чистом окне, настоящий.
11 апреля 2004
* * *
В замоскворечной твоей дали
пароход обозрения, еле слышим,
подплывает к причалу плеча Земли.
И, стекая по ровным крышам,
по ступеням, на нет, на нет
сходит день, задержав сиянье
на гольфах школьниц:
яркий, последний свет
перед ночью.
Проси прощенья,
чтобы сон не смеркся, и сделав круг,
в руку поручень утром вернул на пристань.
Вечер. Дальний стрекот вечных, речных услуг.
Колокольный выстрел.
New York. Апрель 2004
* * *
Сидя напротив и полуприкрыв,
на клеенчатом,
веки,
метро,
перелетном сиденьи,
руки сложив, на коломенской ветке,
малины под марлей ведро
вместе с нею приходит в движенье
поезд отходит.
И все#то желанья сбылись и уходят на убыль.
В детстве о сахаре,
в юности об офицере
и платье,
о прирубе, срубе,
чтобы поближе к родным, но и с мужем отдельно,
фанере
стены обить для тепла,
об отцовском участьи,
так убеждала, что летчиком был испытатель,
не беглым,
что и сама убедилась, уверилась.
В зрелости... Много ли,
пеплом
прируб и дом обернулись и белым фарфоровым
блюдцем на камне
сын.
Насовсем
погостить улетел испытателя машет рука мне,
ей... В замедлении поезд надземный, въезжая
в полдень, клокочет.
И колокол.
Путь поселковый. Старуха, старуха чужая
с ягодами на свету, и позвать бы,
прощенья,
дремлет,
за все попросить,
не услышит.
9 марта 2004
* * *
Пересадка сердца. Вырыт куст.
Нехватало солнца там, где рос он.
Слышишь покаянный хруст
листьев. Точно стелешь простынь,
покрываешь грунтом, и вокруг
топчешься качается ли? Прочно
прижит? «С новосельем, друг.»
Новый свет. Иная почва.
В том же самом, медленно, саду,
где вручали Райнеру посланье,
облетай, растение по ту
сторону молчания, в бескрайнем
небе, обескровленное, будь
новым и ничьим. Беспечным,
становись все ниже, дальше. Пусть.
Больше не оглядываюсь. Суть...
Опыт постигаемая суть...
пустоты? Не помню.
Бессердечность.
май 2004
* * *
Как будто коробку «Зефира» несешь из ЛИТО
в апрельские гости,
как будто скрипучие стебли цветов
вдоль дачных спокойствий,
как будто ребенка несешь на плече
из яркого в сумрак,
иль наскоро собранный узел вещей
несешь навесу, враг
природы, на волю выходишь, прощен,
в сильнеющий воздух,
на тоненьком древке несешь на балкон,
в отсутствие взрослых,
болгарского «Космоса» дым, торжество,
из желтого в синий,
заветное тихо несешь вещество
души непосильной.
1519 апреля 2004
ILLA NOCTE*
I
Тому, кто слеп
вручена охапка
дней, колеблемых ветром.
Холодная шапка неба шерстит,
не поправишь,
букет не удержишь.
И муха
в его затемнении частном, огромней
дракона, летит,
из шести сразу пастей
дымясь, он уверен.
И кроме таких, как «поел бы», «колени
прикрою», домашних, «пойдем», голосов,
то и дело
врываются чьи#то чужие. На приступ
часы надвигаются войском.
Взобравшись на слуха вершину,
что близким
считать, что далеким,
не знает, не око,
а ухо оконце безвидному миру свое подставляет, лучу.
Что делать с огромным подарком звучащим, бесцветным,
благим, неотступным, несметным?
Живи не хочу.
II
Ночью, став одним из вас,
как паук по нити, в узел
мира стягиваю вязь.
Кто уснул, а я живу, сил
набираясь. Кто повис,
серой куколкой, опутан,
не очнется. Нелюбви
звуки звонкие обуты
нежным войлоком. О слух,
о пергаментную пленку
глухо грохает испуг
неусыпного ребенка,
и овальные гудки
скатываются с наклона
в улиц гулкие витки.
«Баю#баю» непреклонно
верхним голосом саднит.
Мука стеклышком звенит.
III
слепой:
Я родился на мрак, не на свет.
Прояснится причина
не теперь. Белоглазый мужчина дурак
невидимка младенец
кого#то зовет.
Погремушечка, думка, лорнетик, уймись#ка,
всем темно, а не только тебе. И не близко
ляжет путь, отдохни про запас
в колотьбе, в колыбели
сердечной, забудь
о подарках цветных, что к рожденью вручить
не успели.
Пылающий торт не погас.
Именинник, желанье задуй загадай,
постепенно рождаясь,
вдоль, наощупь, стена за стеной,
вдаль, из комнаты в комнату
новых темнот, анфилады
проходишь, душа,
и свыкаешься с тем, что не рады,
не рады тебе ни в одной.
* той ночью (лат.)
